Раді вітати Вас на нашій сторінці недільної школи імені Апостола і Євангелиста Іоана Богослова!


" Пустіть діток до Мене приходити, і не бороніть їм, бо таких Царство Боже! Поправді кажу вам: Хто Божого Царства не прийме, немов те дитя, той у нього не ввійде. І Він їх пригорнув, і поблагословив, на них руки поклавши." (Від Марка 10:14-16)

Get Adobe Flash player

   1    3    4    2    5

Популярно

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 5.00 [1 Голос]

диакон Андрей Кураев

   Долгие годы мы воспитывались и жили в идеологическом цирке. По одним и тем же поводам идеологи нам выдавали противоречащие друг другу тезисы, что все вместе называлось «монолитом марксистско-ленинского учения».

Так, атеистическая пропаганда постулировала: вред религии заключается в том, что она отчуждает людей от общественно-активной деятельности, уводит их в какие-то миражи и в бездействие. Даже сегодня многие пропагандисты любят писать, что религия мешает человеку активно участвовать в политической борьбе (имея в виду – на стороне их партии). Соответственно, коренной порок Православия таков: Церковь не имеет своей четкой социально-политической доктрины, она «замкнулась в стенах храмов» и т.п.

Проходит неделя. Предположим, патриарх выступает с такой оценкой политических событий, которая не устраивает издателя некоей газеты. И вот та же газета, что недавно обвиняла Церковь в изоляционизме, теперь начинает ее отчитывать за клерикализм: «Как смеет Церковь вмешиваться в политику?! Ее дело молиться!». Тоже цирк , хотя уже и не «советский».

А в педагогических институтах и на учительских семинарах и поныне продолжают крутить логическое сальто-мортале, отрепетированное еще в советское время. Любой курс лекций по «научному атеизму» начинался с заявления: религия – это порождение детства человечества. Это такое неразвитое мифологическое первобытное мышление. Но потом человечество выросло из него, родилась философия, научная рациональная мысль, и человечество вышло «на столбовую дорогу прогресса». Итак, исходная позиция: «религия – детское мышление».

Проходит еще несколько лекций, и научно-атеистический профессор предупреждает: «Дорогие товарищи, вы станете учителями, так будьте бдительны, не давайте детям никакого религиозного воспитания. Не надо насиловать детей и навязывать им религиозное мировоззрение».

Теперь сопоставьте заключительную позицию с исходной. Если религия есть детское мышление, то спрашивается: почему детям не разрешить думать по-детски?

Налицо явный кувырок через голову.

Я не ставлю в данном случае вопрос – является ли религиозное восприятие мира «правильным» или «неправильным». Просто мне кажется – даже та мифология, которая называется «научным атеизмом» должна быть вежливой с правилами логики. А логика говорит: если ты заявляешь, что религия – это детская модель мышления человечества, и, кроме того, считаешь, что каждый ребенок проходит в своем индивидуальном развитии весь филогенез, всю историю человеческого рода – значит, ты чисто логически вынужден признать – в жизни ребенка, конкретного ребенка, обязательно должен присутствовать период мифологического восприятия мира. А значит – он сам жаждет услышать о Горнем мире.

Но цирк есть цирк. Если надо все поставить с ног на уши – это делается изящно и на полтора счета.

Однако мало заметить логическую несовместимость этих тезисов. Логика не терпит особого ущерба, если кто-то нарушает ее правила. Закону тяготения не вредит, если некто решил им пренебречь: в конечном итоге своим падением он ломает шею себе, а не ньютоновской механике. А вот детские души могут быть изуродованы, если подойти к ним с искаженным шаблоном.

Аргументом типа «вырастет – сам разберется» можно разрушить всяческое воспитание детей. Это все равно, что заявить: поскольку в мире есть много языков, то давайте мы с малышом вообще ни на каком языке не будем говорить, а когда ему будет шестнадцать лет, он получит паспорт, и тогда решит, какой язык будет его родным (японский, английский или русский).

Несомненно, любое воспитание есть некоторое навязывание подростку определенного образа действий и мировосприятия родителями, учителями, старшими друзьями. В этом смысле языковое и религиозное воспитание – совершенно одинаковы. «Вырастет – сам разберется» – это не формула заботы о ребенке, а снятие с себя ноши ответственности за его воспитание. Если у ребенка появился вопрос – разбираться с ним он будет сейчас. И если взрослые ему не предложат ответ – он будет этот ответ творить сам, пользуясь подручными материалами. Другое дело, что качество такого ответа может оказаться угрожающим. Сегодня ведь не брежневские времена тотального молчания о вере. Средства массовой информации постоянно скользят по грани «религиозных тайн». Эта оккультная увлеченность российского телевидения и в детях исподволь воспитывает именно оккультно-магическое восприятие мира. Приходишь на первый урок к первоклассникам, пытаешься им объяснить, что такое душа – а в ответ слышишь: «Я знаю, что это такое! Это «астральное тело» называется!»... И кто гарантирует, что через несколько лет сие юное создание, с пеленок знающее слова «карма» и «астрал», услышав их от очередного «Учителя Истины», не окажется в секте?

Итак, у детей есть свой интерес к религиозной реальности. Поэтому разговор о религиеведческом или религиозном воспитании детей вообще стоит начать с вопроса – а зачем это надо? Не зачем надо нам с вами, государству, стране, школе и Церкви, но: детям это надо или нет?

Попробуем взглянуть на разговор о духовном мире глазами ребенка. Или – конкретнее – поставим вопрос: что такое наличие или отсутствие религиозного воспитания для самого ребенка?

Логика «религиеведения» понуждает признать, что признать, что в жизни ребенка, конкретного ребенка, обязательно должен присутствовать период мифологического восприятия мира. Значит, ребенку нужно религиозное воспитание просто для того, чтобы быть ребенком.

Ребенок – не агностик, его восприятие духовного мира и живо, и реалистично. Он очень мистично видит мир. Одна из черт того мышления, которое называется мифологическим, заключается в том, что человек – носитель такого рода мышления – не различает между естественным и сверхъестественным порядком вещей. Дело в том, что курсы научного атеизма строятся на начальном свидетельстве, что религия – это вера в сверхъестественное. На самом деле – это атеисту кажется чудо чем-то сверхъестественным. Для человека глубоко верующего чудо просто в порядке вещей. Несложно убедиться, что ребенку присуща эта черта, мифологического восприятия мира. Для ребенка ничего сверхъестественного нет. Для него чудо встроено в распорядок дня.

В его сознании нет деления мира на «естественную» и «сверхъестественную» сферу. Вообще любое органичное религиозное чувство не воспринимает чудо как нечто разрушающее порядок вещей, но, напротив, ощущает, что «без чуда миру не стоять», что чудо срастворено миру. Нормально – дыхание чудес, ненормальна жизнь лишь по физическим законам... Религиозное сознание очень реалистично, оно не любит «фантазии». Просто в его реальность входит еще и чудо, просто его реальность не ограничивается миром мертвых вещей.

Так вот, мир ребенка органичен, и чудо в нем имеет постоянную прописку. Взрослого учителя поразило бы, если бы он увидел на улице живого Христа? А малыша – нет. Его такая встреча просто обрадовала бы. И дети от четырёх до шести лет при встрече на улице со священником громогласно оповещают своих родителей и друзей, что «во-он Боженька идет!». Причем делают это детишки как раз из неверующих семей. Церковный малыш, начавший причащаться и встречаться с батюшкой, еще находясь в своей маме, конечно, к этому времени уже умеет относиться к священнику просто с привычной теплотой и доверием. А вот дети, лишь урывками слышащие что-то о духовной сфере, ловят каждый знак из той области, которую они же считают самой главной. И для него встреча с «Боженькой» совершенно нормальна. Час назад он встретил замечательного котеночка, а теперь вот – еще более замечательного Боженьку. Разве в этом есть что-то слишком странное? А разве вы, взрослые, реже встречаете Его?

Как-то после службы, когда я стоял в храмовом дворике, ко мне подошел один человек. Он долго смотрел на меня, а потом спросил: «Ты здесь живешь?». Моим пояснениям о том, что я здесь не живу, а служу, он, похоже, не очень поверил. Когда же мы продолжили наш разговор, выяснилось, что за все пять лет своей жизни этот человек ни разу в церкви не был. Раз так – мы зашли в храм. Понятное дело, я ничего рассказать ему о храме не мог. Не говорить же ему «это иконостас», «это алтарь», «это паникадило» и прочие странно-иностранные слова. В конце концов, он больше моего в храме видит... Так вот, походил он минут пять по храму, затем возвращается ко мне и говорит: «А я видел, где тебя убили» – и показывает на Распятие...

Трёхлетний ребенок долго мучается кашлем. Перед сном он говорит бабушке: «Бабушка! Если ты во сне увидишь ангелов, скажи им, чтобы у меня перестал кашель: я очень устал!».

Очень похожий случай был в жизни двух людей, и от них обоих порознь мне довелось услышать рассказ об этом происшествии. Участниками его были шестилетний Сережа и его мама. Однажды они оказались в городе, выросшем вокруг атомной электростанции. Когда настала пора уезжать – у Сережи вдруг пошла носом кровь. Проходят часы, а остановить кровотечение не удается. Анализы показывают, что содержание лейкоцитов в три раза выше нормы. Мальчика кладут в больницу. Мама сидит у его изголовья в палате и плачет. Эту семью не назовешь традиционно религиозной. Старший сын пришел в Церковь за годы своей учебы в университете, и, постепенно, он подвел к вере своих родных. Лишь младшенький, Сережа, можно сказать, уже воспитан в православной атмосфере. И вот мама плачет над кроваткой малыша, уходящего все дальше и дальше... И тут Сережа открывает глаза, смотрит на маму и довольно сердито говорит: «Мам! ну чего ты все плачешь? Ты бы помолилась, что ли!». Мама начинает молиться, но скоро опять слезы мешают ей обращаться к Богу. Тут Сережа начинает настаивать: «Нет, мам, ты не отвлекайся, ты молись!...» Вскоре кровотечение останавливается, и состав крови к утру приходит в норму (для полноты картины стоит сказать, что в это путешествие они взяли с собой иконку преп. Сергия Радонежского, которую им подарил в Троице-Сергиевой Лавре старец Кирилл)...

В знакомой мне семье с сибирском городе Ноябрьск заболел недавно воцерковившийся мужчина. В течение первого дня его 5-летний сынишка озабоченно ходит вокруг лежащего папы… На следующее утро больной уже приподнимается… Максимка вбегает в спальню отца и на бегу спрашивает: «Ты уже не болеешь?». Получив в ответ – «Уже получше, но все-таки еще болею», – мальчишка, не останавливаясь, тут же разворачивается в обратную сторону и на бегу бросает: «Тогда я побегу еще помолюсь!"…

А вот случай, свидетелем которого я сам был. В июне прошлого года меня пригласили прочитать несколько лекций в Тамбове. Нетрудно представить себе поезд, который идет из Москвы в начале лета. Вагоны полны детишками, которых родители конвоируют к бабушкам в деревню. В моем купе едет типично московская семья. Мама с папой везут к бабушке в деревню двух мальчишек. Старшему девять, а младшему около шести. Естественно, они видят, что я священнослужитель, и мама рассказывает, что они тоже «во что-то» верят, что папа строитель, как-то даже трубы к храму прокладывал. Детишки, мол, тоже не без Бога растут. «Младший, Сашенька, даже «Отче наш» знает», – мама хвастается. Тут же малыша поднимает: «Сашенька, ну покажи, как ты знаешь «Отче наш»!». Обычно ребенку очень не хочется декламировать что-либо перед взрослыми людьми: что стихотворение, что молитву. И вот Саша «с пятого на десятое», с огромной неохотой прочитал молитовку (только отстаньте, мол, от меня). Легли спать. Их станция была часов в шесть утра. За час детишек будят. Собирают. Буквально без десяти шесть, не доехав лишь несколько километров до станции, поезд вдруг останавливается. Стоит час, другой. Потом выяснилось, что в поезде, который шел перед нами, взорвалась цистерна. Детишки нервничают, родители тоже беспокоятся: их машина из колхоза должна встречать. И неожиданно мама нервно говорит: «Ну, Сашенька, ты, что ли помолись!?» Она-то, похоже, даже не всерьез об этом попросила. Но Сашенька все понял правильно. Встает и работает уже всерьез: «Отче наш, иже еси на небесех...» Какие-то фразы опуская, слова путая... И когда он сказал «Аминь» – поезд тронулся. Проехав нужные километры до станции, на которой юному молитвеннику надо было сходить, и встал там уже надолго. Моих молитв Господь не принимал...

Приведу еще один пример, который никак не объясняется «влиянием среды»: Сынишка красного комиссара ничего не знал о Боге – даже бабушка, когда тот спросил про крестик, что это у нее висит на груди, ответила – часы. Но раз, услышав удар колокола, он сказал: «Бабуся! Понеси меня в церковь; я один раз, только раз посмотрю на Боженьку – и больше не буду"*.

Так вот, для ребенка это в порядке вещей; для него неестественно быть материалистом.

Но если естественное стремление ребенка к целостному, мифическому познанию мира не направить в выработанные культурой формы религиозного сознания, он будет обречен на индивидуальное мифотворчество и богостроительство. Табуирование бесед на важнейшие темы приведет к искажениям его внутреннего мира.

Если среда, в которой живет ребенок, не будет предлагать ему многомерное, мифологическое, сердечное, живое, осмысление мира, то мир этого ребенка будет ущербен, ограничен. В 20-х годах в советской педагогике была попытка запретить преподавание сказок детям, аргументированная таким образом: «мы готовим инженеров человеческих душ, нам нужны рационалисты, а все эти Кощеи и Змеи Горынычи – нам абсолютно не нужны». Однако достаточно быстро выяснилось, что однозначная и плоская рационализация детского мира уродует психический мир ребенка; он теряет многомерность восприятия мира.

Ребенок же без религиозного воспитания рискует получить не только психические травмы. Тут речь идет не только о душевном и эмоциональном голодании. В начале 80-х годов вышла книга под названием «Преодоление страхов у детей». Жалко, что я не сохранил саму книгу и не помню ее авторов. Речь в ней шла о ночных страхах детей, об их боязни темноты и одиночества. Автор же предложил вполне понятную психоаналитическую методику: они просили детей нарисовать свои страхи. Ребенок своей рукой рисовал причину своего испуга – и боялся уже меньше.

К книге были приложены эти рисунки. Какие же чудища страшили советских детей в обществе безвозвратно победившего социализма? Инопланетяне? Динозавры? Кощеи Бессмертные?... Большинство нарисовали – бесов. Откуда страх перед чертями в советских ребятах? В те годы бесенок в мультфильмах и на брелках, в детских раскрасках и книжках типа «Сказки о попе и его работнике Балде» – очень милое и смешное существо, с которым советские душеведы предлагали ребенку отождествлять себя. Или его все обижают. Или он такой озорничок, которого даже и пожалеть можно. Ничего злого и плохого в нем нет. И вдруг эти дети (из неверующих семей) рисуют не каких-то инопланетян, монстров и т.д., а именно бесов.

Бабушкиными рассказами здесь ничего не объяснить: во-первых, верующих бабушек в то время было гораздо меньше боящихся детей, а, во-вторых, даже верующая бабушка уж точно не станет рассказывать внуку о лукавом, не дав прежде средств духовной защиты от него. Тогда возникает вопрос: если такое восприятие у него есть, то не стоит ли дать ребенку опыт общения с этим миром, который накоплен его народом, накоплен человечеством. То есть сублимировать, преобразить его личный, пока еще может быть маленький и довольно двусмысленный духовный опыт, через призму общечеловеческого церковного религиозного опыта.

Если мы не будем с ним об этом говорить, то он будет вариться в собственном соку, что может привести довольно к печальным последствиям. Прежде всего это связано с тем, что мир духовный сложен, он не одной краской выкрашен, там действительно идет духовная война, как писал Достоевский: «Здесь дьявол с Богом борется, и поле битвы – сердца людей». Мы, взрослые, можем договориться: давайте до шестнадцати лет детям ничего о вере, о религии не говорить. А сможем ли при этом мы с вами к этому договору об общественном согласии заполучить подпись «Князя Тьмы»? Даст ли он нам обещание: «Да, да, до шестнадцати лет я ваших детишек трогать не буду. Я не буду никакие им помыслы навевать, ни злые ни мрачные и т.д.»?

Не нужно думать, что силы зла непременно являются в образе Мефистофеля и говорят: подписывай контракт (хотя мне доводилось встречаться с сатанистами, именно так рассказывавшими о своих отношениях с патроном). Этот опыт прилива к сердцу человека сверхчеловеческой ненависти есть у каждого. Происходит некий скандал, размолвка между близкими людьми, и мы говорим друг другу немыслимые гадости. На следующее утро меня спрашивают: «Ну что ты такое вчера Лене наговорил?» И что я могу ответить? – «Да, знаешь, нашло на меня что-то, накатило».

Этот опыт прилива сверхчеловеческой ненависти к сердцу человека есть у каждого. И у малышей он очень хорошо заметен. Даже в детях, воспитуемых по самым прогрессивно-научным методикам, бывают заметны приступы неописуемой и неспровоцированной ярости. Кто не видел этих припадков буквальной одержимости? Или не наблюдал еще худшего – как ребенок, еще секунду назад казавшийся ангелом во плоти, вдруг на минуту превращается в Кая с обледеневшим сердцем, не желающего и слышать о чьей-то боли? Вот он еще ангелочек, миленький да хорошенький, – и уже немедленно, без всякого интервала такой приступ одержимости. И в своей яростной одержимости он все вокруг готов сокрушить. Причем интенсивность этой ярости, ее массивность, совершенно не соразмерны поводу, который ее спровоцировал.

От таких «приключений» ребенка нужно защищать. От духовной отравы надо защищать духовным же оружием. Таблетки, умные книжки и рисунки тут не помогут. Церковь защищает детей Крещением и Причастием.

И здесь я уже как церковный человек говорю: детей надо защищать не только рассказами о Евангелии или о сатане, но и таинствами, молитвами, в том числе молитвой родителей, молитвой церкви. Но это уже другая тема.

В любом случае надо помнить, что не допуская ребенка к беседам о душе и о Боге, о Евангелии и чудесах – родители не оставляют чистым религиозное сознание малыша, они пишут в его душе вполне определенные знаки религиозного содержания – ибо атеизм есть род религии, есть антирелигия.

Верно, нельзя насиловать человека. Но есть ли основания считать, что дети противятся Христу? С какой стати малышей считать за демонов? Христианский писатель третьего века Тертуллиан сказал: душа человеческая просто по природе своей уже христианка. Это значит, для человека естественно стремиться ко Христу, а не противиться Ему. Это значит, лишь злая воля человека отклоняет его стремление от Источника жизни. И неужели младенцы столь злы, что в их душах нет естественного места для Христа и Евангелия, для молитвы и таинства?

А если мы говорим о воспитании в школе, то я могу просто засвидетельствовать, что когда я прихожу в класс, и дети узнают, зачем я пришел и о чем пойдет речь, то у них пробуждается неподдельный интерес. Для них это радость. Как зажигаются глаза первоклашек, когда они видят, что в класс к ним зашел человек, который будет говорить с ними о Боге! Не просто любопытство и не просто радость от новизны. Но еще и радость о снятии табу, снятии запрета. Была какая-то тема в жизни, которую взрослые запрещали. Дети сами эту область знают и не понимают – почему же взрослые с ними об этом не говорят. Ребенок никогда не воспринимает разговор с ним на духовную тему как насилие (речь идет о маленьких). Для него – это его мир.

Детям нужна защита. Детям радостна жизнь в Церкви. Так – «пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне!» (Мф. 19:14).

Нельзя составить верное представление о детях, не зная, как они воспринимают Православие. Если кому-то захочется от имени детей настаивать, что детям религия скучна, вредна и неинтересна, я посоветую прежде написания академической статьи на эту тему зайти все же на воскресную литургию в храм и посмотреть – кто толпится ближе всех к алтарю? А лучше того на Пасхальной неделе съездить в Троице-Сергиеву Лавру и постоять на Пасхальной утрене в Успенском Соборе. Когда священники «веселыми ногами» (это выражение пасхального канона) бегают по храму с каждением, дети, перекрикивая друг друга, и, перекрывая хор, кричат что есть сил в ответ на возгласы монахов: «Воистину Воскресе!!!».

Верно и обратное: нельзя иметь верное представление о Православии, не зная, как его воспринимают дети. Православие глазами семилетнего мальчишки передано в двух очень светлых книгах: «Лете Господнем» И. Шмелева и в «Дорожном посохе» В. Никифорова-Волгина.

Именно детей желательно было бы спросить при выборе между православием и протестантизмом: «Какая церковь вам больше по сердцу?». Религии, Основатель которой сказал, что в чем-то очень важном мы должны походить на детей, а иначе не сможем войти в Царство Небесное, не может быть безразлично мнение детей о ней самой. Спросите малышей: как они хотели бы – чтобы места молитвенных собраний походили на чисто выбеленные актовые залы баптистских молельных домов или на загадочные и сложные золото-иконные миры православных соборов? Хотели бы дети, чтобы человек, говорящий с ними о «Боженьке», был одет в костюм с галстуком и гладко выбрит, или им интереснее (при прочих равных условиях) говорить с бородачом, который иногда появляется в необычной черной рясе, а иногда – в еще более необычных сияющих облачениях?

Многие годы православную семинарию в Нью-Йорке возглавлял замечательный русский богослов отец Александр Шмеман. Ему, конечно, часто приходилось отвечать на вопросы американских протестантов, недоумевающих по поводу сложности православного Богослужения. И однажды он очень просто ответил: «Я могу долго объяснять вам, почему в нашем храме это так, а это – вот так. Я могу часами разъяснять вам смысл каждой детали нашего облачения, смысл каждого литургического жеста и слова. Но я скажу кратко: детям это нравится!» И еще он добавил, что сияние митр и икон, кадила и литургических сосудов – это отблеск многокрасочности рая.

О детях старшего возраста тоже не стоит судить только на основании статей о «подростковой преступности».

Каждому возрасту дано по-своему воспринимать Бога. В юности есть свои переживания, в старости – свои. И хотя бы поэтому человек, который в детстве и юности был далек от веры, который лишь на склоне лет перешагивает порог Церкви, уже не сможет пережить того, что даруется молодым.

Иван Бунин, сумев сохранить память о своих детских переживаниях, так передает духовный настрой мальчика в «Жизни Арсеньева»: «стал однажды [старший брат] Николай рисовать мое будущее – ну что ж, – сказал он, подшучивая, – и ты куда-нибудь поступишь, когда подрастешь, будешь служить, женишься, заведешь детей, кое-что скопишь, купишь домик, – и я вдруг почувствовал, так живо почувствовал весь ужас и всю низость подобного будущего, что разрыдался...».

Ну как не вспомнить здесь похожие страницы из «Мальчиков» и «Подростка» Достоевского? Можно ли забыть, что Достоевский описывает порыв, приведший Алешу Карамазова в монастырь, теми же словами, что и святитель Афанасий Александрийский (в рассказе о том, как первый монах – Антоний – появился в Церкви)? И Алеша, и Антоний услышали в храме чтение Евангелия: «Если хочешь быть совершенным, раздай все и иди за Мной». И Алеша сказал себе: «не могу я отдать вместо «всего» два рубля, а вместо «иди за Мной» ходить лишь к обедне».

Юности дана эта способность – срываться с места и мчаться туда, где блеснула Истина. Позднее человек как-то иначе ищет этой самой главной Встречи: я тут, у себя дома, у семьи буду жить, но на всякий случай оставлю форточку не закрытой – вдруг Кто-то все же вновь постучится в мой мир. И в конце концов Вера становится лишь приложением к быту, переставая быть творческой силой бытия.

Многое можно сказать об опасностях юношеских увлечений. Но человек, не переболевший ими или так и не направивший эту силу неосознанного юношеского героизма ко Христу, уже практически не имеет возможности познать ту полноту радости, которая даруется лишь при всецелой отдаче его служению Господу.

Как-то один англиканский иерарх сказал мне: «Знаете, отец Андрей, Англия, наверное никогда не будет христианской страной... Мы, англичане, слишком консервативны для того, чтобы стать христианами. Ведь для этого надо перевернуть все в своей душе». Знал ли этот протестантский богослов, слова аввы Алония – «если бы не перевернул я всего вверх дном, не возмог бы построить здание души своей?» Скорее всего, – нет... Но за его словами ясно различие двух консерватизмов – есть консерватизм греха: когда человек в свой устоявшийся быт не хочет впускать бытие далее порога. И есть консерватизм святости: когда в церковном предании хранится и в каждом поколении каждому сердцу повторяется: чтобы войти к Богу, надо перевернуть все в душе своей. А столь ругаемый миром «консерватизм» Православия не есть ли на деле не что иное, как сохранившаяся сквозь тысячелетия юношеская дерзость апостола Иоанна? Ригоризм православия, его несогласие останавливаться в духовной жизни на «полумерах», его призыв к неотмирному житию – не есть ли это дыхание юной веры, сохраненное дерзновение веры первохристиан? И не оказывается ли тогда, что Православие – «самая консервативная» конфессия христианского мира – самая молодая?

Недавно один философ сказал, что его собственные шестнадцати и семнадцатилетние сыновья кажутся ему ужасно старыми, когда они ведут бесконечные разговоры о мотоциклах и пластинках, а он сам заново познал радость молодости, придя из ЦК компартии к вере. И пояснил: «ведь молодость человека измеряется его способностью оставить все позади и начать все сначала. И подлинный грех – это отказ стать большим, чем ты есть».

И как странно, неподлинно звучат поэтому разговоры о «церковном возрождении», «восстановлении», «возврате», «обретении» и т.п. Со стороны может быть действительно наша жизнь в чем-то возвращается к прежнему. Но человек, сам переживший духовное обращение, знает – он никуда не возвращался. Он совершил прорыв туда, где его еще не было. Он стал таким, каким он еще не бывал. Он приобрел – опыт новизны. Если при этом он увидел то, что видели христиане прошлых поколений и веков – в этом нет ничего удивительного – «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же» (Евр. 13:8).

Юношеское диссидентство работает сегодня на нас. Господствующим мировоззрением и стилем жизни в школе и институтах все еще является материализм, и священник вполне может восприниматься как «бунтарь», как проповедник и исполнитель иной жизни, иной системы ценностей.

А мы плохо пользуемся этим. Мы слишком напуганы тревогами взрослого мира и за этими тревогами не видим детей. В Москве вышло уже несколько сборничков под названием «Антихрист в Москве». Но с ними ведь в школьный класс не пойдешь. Туда надо идти с вестью о том, что «Христос в Москве» – ибо «Христос посреди нас!».

Представим, что я пришел в школу и в течение трех недель беседовал с детьми. В результате, один слушатель захотел креститься. Пошли. Крестили. На следующий день, когда я приду в класс, для меня возможно два варианта поведения. В первом случае я скажу: «Жидо-масоны вы проклятые! Я уже три недели говорю вам о православии, а только один из вас вырвался из-под влияния гнусного рока и порнографии!», а во втором случае: «Посмотрите, какая у этого Ваньки физиономия счастливая. Это – потому, что он вчера крестился. Кстати, эта радость может быть и вашей». Я предпочитаю второй путь. Издатели «Антихриста в Москве» – первый. «Мы – герои Брестской крепости, – говорят они. – Нас со всех сторон окружили враждебные силы, с окон газами травят, под нами подкоп ведут, сверху бомбы бросают... В общем, быть православным – это здорово, айда все до нашего каземата!».

И, надо сказать, что даже в такой проповеди был бы больший динамизм и больше правды, чем в той, какая ведется сейчас со страниц православных изданий и в телесюжетах. Все же воинская символика – это тот язык, что близок сердцу мальчишки. На этом языке он сможет понять, что речь идет о чем-то живом и ждущем от него выбора и участия. Но и такая проповедь редко слышна. По большей части язык нашей проповеди еще анемичнее. «Храните веру предков» и «имейте сокрушение сердечное» – в этих призывах так мало может узнать себя молодой человек.

Православие – это воинская этика. Церковь – не только больница для раненых и уставших, но и воинский орден, самое вступление в который столь похоже на воинскую присягу. Крещение пронизано воинской символикой и начинается оно с вызова и объявления войны диаволу.

Слово «война» пугает старика и радует мальчишку. И если мы хотим, чтобы Россия не перестала быть православной, чтобы молодые люди находили дорогу к храму, не следует ли нам от «миротворческих» проповедей перейти к духовно более реалистическим, и ясно и громко сказать: «Мы – христиане – ведем войну (не с людьми, конечно, а с помыслами и духами зла) и под наши знамена созываем тех, кто понимает, чем слово работа отличается от слова служение. Мы не обещаем победу. Мы сами устали за две тысячи лет боев. Мы предупреждаем, что будут раны, пленения и поражения. Ну так что ж за беда – сегодняшний долг и сегодняшнее веление сердца не допускают торговаться и взвешивать шансы на успех. Идя вперед – рискуем телом, оставаясь на месте – душой.»

Нас оклеветали. О нашей Церкви сказали, что она «удовлетворяет религиозные потребности верующих». Это неправда: призвание Церкви – пробуждать эти потребности, пробуждать жажду Бога. И уже после причастия молится священник: «сподоби нас истее Тебе причащатися в невечернем дни Царствия Твоего!»

Митрополит Сурожский Антоний рассказывал, – его путь к вере начался со скучнейшей лекции одного очень известного православного богослова. Возмущение преподанным изложением христианства было столь велико, что он решил сравнить эти рассказы с самим Евангелием. И Евангелие перевернуло его душу, совсем было прибитую к земле проповедью священника. Сейчас, уже на старости лет, митрополит Антоний полностью согласен с тем, что говорил ему тогда пожилой священник. Хотя по сути все было правдой в той проповеди – в ней не было ничего, что могло бы зажечь душу пятнадцатилетнего мальчишки...

А все эти разговоры политиков и публицистов о «возвращении к истокам», не слишком ли вразрез они идут с опытом родившейся веры. И не мешают ли эти разговоры родиться вере в душах, по закону юности рвущихся вперед, а не назад?!

Еще печальней – когда молодая душа, оказывается в приходе одна среди множества пожилых людей и перенимает свойственный им способ церковной жизни, их суждения о том, что значит «быть христианином» (я говорю не о духовном учительстве у старцев, а о гораздо более распространенной учебе «у бабушек»).

Я помню девушку, которая подошла к одной усердной прихожанке и спросила почти евангельскими словами: «Что мне делать, чтобы придти к Богу?» А в ответ услышала: «Ты, доченька, пойди вон туда, купи три свечки, крестик, цепочку и оформись на крестины»... Слишком часто человек приходит к храму, стремясь найти Бога, а ему рассказывают, как надо ставить свечку...

Все же дай Бог, чтобы мы подлинно научились отвечать на подобные вопросы.

По сути детское и юношеское восприятие Евангелия очень близко древнерусскому. Для Руси Изначальной характерно было эстетически-литургическое восприятие религиозной жизни, отличающееся от более философского характера веры греков. Первая русская летопись говорит, что сам выбор Православия на Руси был основан на эстетически-литургическом восхищении красотой Службы в храме святой Софии в Константинополе. Примечательно, что само слово, которым переводится греческое «ортодоксия» на славянский язык, не «правомыслие» или «правоверие», но «право-славие». Славо-словие есть высшая ступень молитвы, полнота ее, когда человек уже не просит чего-то у Бога, но, видя Его своей душой, чисто и бескорыстно славит Его «от избытка сердца».

Этот дар Право-славия, дар славо-словия есть у юного сердца. Разве не право-славно детское восприятие Литургии? Как и сердца послов князя Владимира, детское сердце видит в Литургии то, что видели в ней на высотах духа святые отцы: небо на земле.

... «Приидите, поклонимся, приидите поклонимся, ... Благослови душе моя, Господа, – слышу я, меж тем, как священник, тихо ходя по церкви, безмолвно наполняет ее клубами кадильного благоухания, поклоняясь иконам, и у меня застилает глаза слезами, ибо я уже твердо знаю теперь, что прекраснее и выше всего этого нет и не может быть ничего на земле, что если бы даже и правду говорил Глебочка, утверждающий со слов некоторых плохо бритых учеников старших классов, что Бога нет, все равно нет ничего в мире лучше того, что я чувствую сейчас, слушая эти возгласы и песнопения и глядя на красные огоньки перед тускло-золотой стеной иконостаса...» Так вспоминает Бунин, и уже из эмиграции и из старости оглядываясь, признается: «Нет, никогда не плакал я в готическом соборе так, как в церковке Воздвижения в эти темные и тихие вечера».

Грехи, хоть и ранят, но еще не тяжелят юношескую душу. И покаянная молитва здесь так легко и естественно возвращается к славословию. Житейские же заботы еще не заставляют молиться о себе. И вот та молитва – молитва право-славная – к которой так тяжело идти в поздние годы, которая как высший дар дается зрелым подвижникам – эта молитва как-то естественно струится из детской и юношеской груди. Недаром же преп. Макарий Египетский говорит, что прежде чем человек ступит на путь подвига, Господь дает ему некий «залог будущих благ», чтобы он знал, зачем и за что он борется, не по словам, а по сердечному извещению знал, зачем Господь и Церковь побуждают его вновь и вновь вставать и идти вперед.

«Однажды после причащения пришли ко мне 2 юноши, лет уже 16-17. Чистые, красивые. Постучались. Впустил. – Что вы пришли, – спрашиваю. – Та-ак!. – Сели. Молчим. Они сидят тихие. – Ну, как себя чувствуете? – спрашиваю. – Хорошо-о! – отвечает один. – Другой добавил: «Будто на Пасху». Еще помолчали. И мне было радостно сидеть с ними. Потом один говорит задумчиво: И подумать только: за что Бог дал эту радость!.. Только за то, что мы исповедались... Посидели и ушли, а у меня осталось впечатление, будто у меня были настоящие ангелы». Это – из воспоминаний митрополита Вениамина (Федченкова).

Если эта радость поздно настигла нас – пусть она раньше встретится хотя бы нашим детям. А у нас с вами есть другая радость, хотя и не изначальная, но не менее подлинная. Это – «Радость, ведомая тем, кто спасся от смерти, к кому вернулась любовь и тем, чьи беззакония покрыты"*.

http://azbyka.ru

Варто прочитати